Александр Фуфлыгин

Ангелы над Израилем (повесть, печатается с продолжением)

ПРОИЗВЕДЕНИЯ : Проза

НАЧАЛО


О безмерности окружающего мира, о таинственной игре уличных звуков, о голубой пучине неба за окном, о волнении солнечных зайчиков Ксюша думала так, как любила слушать музыку: лежа на своей постели, туго завернутая в одеяло, мягко постукивая розовой пяточкой о матрац.

Был июль, и было жарко: Ксюша давно помышляла скинуть жаркое это, мягкое, одеяльное неудобство, но мысли об устройстве наверченного на нее мира отвлекали ее от собственных забот. Она – каменнолица и по-взрослому безмолвна, завернута в одеяло - как во вселенную, вселенная вокруг нее – коконом. Она – закутана в июльские погоды, в лиственные шелесты, в размахи отпочковавшихся веток, в теплые, тягучие густоты дня. В такие минуты – в щелку приоткрытой двери маме она кажется безвольной, как безволен ветер, удерживаемый оконным стеклом. Но это мамино беспокойство – напрасно, это мнимое Ксюшино   безволие – видится лишь случайно брошенному, ненаблюдательному взгляду, в самом деле, внутри Ксюши живут ураганы, усмиренные на время.

-О чем это у нас Ксюша мечтает?

За приоткрытой дверью: суета, топотня, беготня: папа устроил с Настей гамы и топоты. Папа - мастер скакать на одной ножке, висеть веселым клоуном на перекладине вниз головой, заставляя волосы стоять клоунским дыбом. Настя – мастерица подыгрывать, подхватывать папины выдумки, довыдумывать, дохохатывать, она – папино продолжение, эхо, поначалу копирующее шуточные выкрики, затем обыгрывающее их заново, задавая свою громкость и свои оттенки. От этих игр сегодня Ксюша – в стороне, ей жаль терять настрой, затаенный под одеялом, скакать немудрено, прогнать настроение – раз и готово. Пригреть мысли, приноровить к настроению, чтоб они стали неотступными, приятными в этой неотвязности – вот задача из задач, вот трудность из трудностей.

-Не оторвите друг другу головы, - говорит мама.

В ее голосе серьезность и требование: от папы и Насти всего можно ожидать, когда они чудят.





О СЛОЖНОСТЯХ С ВОЗРАСТАМИ



Настя вошла, ловко ставя ступни, слегка выворачивая их носками наружу, как балерина, вся крепколадная и рослая, вошла и остановилась в дверном проеме, а за спиной: ангельские крылья, нимб (или просто тени на стене?). Это – ровная, основательная поступь жизни: вошла, встала - руки в бока, взглядом ища Ксюши: да вот же она, уже на пол перебралась, а одеяло – опутывающую ее вселенную, давно исходящую жарами - так и не скинула. Не скинулось и все, и не лень, и не «на потом» отложено: просто так.

Насте уже много лет, ее возраст так велик, что кажется недосягаемым Ксюше: Настя в два раза старше Ксюши, ей почти семь лет. Столько не живут, сказал однажды папа. Настя не верит: обратному - слишком много примеров. Дядя Коля, например, прожил целых две тысячи лет. Дяде Коле уже давно пора в гроб. Дядя Коля пошел на выборы. Неизвестно, что он ходил выбирать, но вместо этого попал в списки каких-то избирателей, и в этих списках было написано: «0». Дядя Коля - нулевого года рождения. Папа сказал, что дяде Коле поэтому сейчас две тысячи лет. Ему вот уже как минимум тысяча девятьсот лет пора в гроб. Все очень громко смеялись, дядя Коля же – грустил. Он, видимо, устал столько жить. Две тысячи лет – это вам не шутка: дядя Коля оттого всегда грустный. Грусть его очень сильна, у нее много мелких ножек, как у многоножки: ножками своими грусть протоптала себе дорожки на его лице - морщинки. Он постоянно уходит в себя: Настя с Ксюшей, пользуясь этим, по очереди взбираются ему на плечи – пока он в себе, пока ничего не видит и не слышит, пока тело его безвольно сидит – одинокое, покинутое им. Под акробатические этюды они используют его, чтобы он не просиживал зря.

С возрастами взрослых – всегда круговерти странностей, это словно игра, словно отчаянные сумасбродства. Это болезни – взрослые предрекают себе возрастные немочи, кризисы средних возрастов, проживают одни и те же жизни, одни и те же годы бесчисленное множество раз. Маме – вот уже подряд несколько лет: двадцать три года. Память взрослых – дырява, коротка. Прабабушке Соне – сколько лет – неизвестно. Никто не знает. Даже паспорт (а паспорта знают все возраста, всех и каждого). Ее  безвозрастье – причина споров: жизнь ее – безразмерная, неизмеримая, несоизмерима – ни с чем. Она же сама: замалчивает, не выдает тайны. Не пытать же ее, говорят взрослые, но, впрочем: она легко могла сама забыть годы свои.

Прабабушка Люда - мама бабушке Алле: все это поводы – к размышлению, ибо взрослая жизнь – плетеная сеть парадоксов, нелогичностей, бессмыслий: прабабушки не бывают – мамами, ведь мамами могут быть – лишь мамы.

С детьми же, думает Настя, все предельно просто: мне почти семь лет, Ксюше – четыре, никаких тебе выкрутасов памяти, временных дыр. Всякому ребенку, спешащему жить, следует с раннего детства вести четкий учет прожитых лет: чтобы в них не заплутать, как это водится среди взрослых, чтобы не нарушился упорядоченный – по ранжиру – строй дней. В желании быть взрослей и рослей: Настя тянется затылочком вверх и ходит на носочках, Настя  - считает дни до очередных именин, чтобы можно было прибавить к годам единичку, чтобы немедленно, велением какого-то неизведанного чуда (это почему-то становится особенно заметным в те праздничные утра): возвыситься на целую голову и вырасти изо всех нарядов. Как возможно потерять счет своим годам, когда умеешь считать?





ЗАГАДКИ ПАМЯТИ



Ксюше нравилось представлять себя беспомощным младенцем, которым она была в прошлом, и ловить себя на том, что периодически открывает рот: будто для младенческого, бездумного и бестолкового крика. Движение это было ей привычным и удобным выраженьем самое себя. Но, будучи думающей и считая себя вполне толковой – такому крику она не давала выхода. В памяти, в мыслях – прошлое, обязательно выполненное в цветных, движущихся пятнах, вечное, яркое сопротивление окружающему миру, крепко пеленающему ее. В Ксюше - столько энергии: целый сгусток, пучок, упрямый, раскручивающийся, неподатливый клубок, норовящий выпрыгнуть из удерживающих его рук, чтобы расскакаться и раскричаться.

Прошлое и настоящее разнятся лишь возможностями воли: вечерами, перед сном Ксюша крепко задумывалась. Каждое утро: становилось вольней, пригодней к жизни, послушней. В нем - требовалось скакать, оно было поначалу, с самого своего раннего начала какое-то неправильное, с застоявшимся воздухом, каким-то даже неоднородным. Все исправлялось вскачь, особенно старалась Ксюша махать руками, разгоняя неравномерности, сгустки, оставшиеся после ночи: сами по себе они были плотны, крепки, не собирались сдаваться, удерживая сумрак за окном. Но – легко поддавались рукам, как дым расползаясь по воздуху, и легко уплывая к потолку, через форточку - в небо, и тогда становилось светлее, светлело в мире, мир – светлел, просыпаясь.

Мама:

-Еще вчера Ксюша лишь гусеницей ползала по полу, а сегодня – скачет, как сумасшедшая, с самого утра.

Вот она безумная странность: вчера не было каким-то другим, без скачек, без умопомрачительно диких игр, без беспричинного (и по причинам) ора. Эта странность не замечать некоторые Ксюшины дни была в обоих родителях: папа всегда в такие минуты поддакивал маме, и припоминал всяческие, потешные - вчерашние - подробности. Ксюша начала экспериментировать: бродила по комнатам в большущих маминых босоножках, расхристанная, без колготок, нарочно грохотала каблуками, иногда падала и орала в полный голос, пользуясь паденьем: все, чтобы день запомнился, и чтобы нипочем не был родителями забыт.

Но вот опять:

-Еще вчера Настя была лялькой, а сегодня – целая невеста.

Теперь родители забыли Настин вчерашний день: хорошо, что у мамы две пары босоножек.

Неужели невесты бывают нецелые?





АРАБСКИЕ ТАНЦЫ



Как понять маму? - непонятна, порывиста, развесела. Вскочила неожиданно, опрокинув несчастный падучий кухонный табурет, которому не помогли удержаться в горизонтальном положении все его четыре ноги, взмахнула леопардовыми рукавами халата и - ну, вскачь мерить квартиру прыгучими танцами, извивистыми па-де-де, какими-то, только что ей самой выдуманными глиссадами, будто ей для ее балетов стало мало кухни. У мамы танцы получаются ловко, мама – прыгуча и воздушна, ножками – так и эдак, движения ее плывучи, как будто рукам ее помогают воздушные, невидимые потоки, текущие сквозь все комнаты.

Но маме минутного веселья мало, ей хочется особых балетов, которые она называет – арабские танцы; для них ей требуются аксессуары: висюльки, бренчалки, блестяшки, цепочки, много-много всего сияющего и звенящего, каких-то немыслимых туалетов, сквозистых тканей. Как по волшебству – легким движением, - она на мгновение исчезает в своей комнате, и появляется: расфранченная, пышная, и сразу – в танец, сразу – в арабские балеты, в сложноизгибные па, в восточные позы, принимаемые под невесть откуда взявшуюся музыку. Немедленно – Ксюше и Насте – досталось все то, что не нашлось применения в мамином наряде, все пошло в ход, было накручено на головы, накинуто на плечи, наверчено вместо причесок. Мамины серьги, которые в обычные минуты брать запрещено – соскользнувшими брызгами: по полу. Мамины браслеты, кольца, подаренное папой колье – на шеи, на сгибы локтей, куда попало, в результате тоже – теми же брызгами. Это был всем танцам танец, когда они втроем закрутились в его сумасбродных круговертях: громко хохотали стены, отзываясь эхом ритму музыки, бабахали оконные стекла, дзинькали соседи звонким металлом - по батареям. Настя и Ксюша, обе – в этом музыкальном дрыгоножестве - словно рыбы в воде: и мама с ними, и тоже распрекрасно себя чувствует. Этот вихрь баловства развеселил и папу, верней – только его ноги, сами по себе притоптывающие под музыку, и его губы, растянувшиеся в улыбке. Остальной же папа остался прежним, сидящим в кухне на табурете, будто боящимся подойти ближе и быть застигнутым коловращением танца или сделать резкое движение и спугнуть так ловко заверченное веселье.

Как понять взрослых: спервоначала дурачатся, буйным весельем соблазняя детей, а после, в самый разгар утехи и буйства рвутся унимать - разгоряченных, распоясавшихся, расхристанных, взмокших, неостановимых. Родительские доводы неубедительны: еще ни у одного ребенка на всем белом свете от танцев не отвалилось ни одной ноги, от кривляний - не искривилось навеки ни одной детской моськи, от источаемого детьми жара не загорелось ни одного дома и никому еще не удавалось с грохотом провалиться к соседям. В конце концов, всегда остается последний, жалкий родительский аргумент: мама и папа устали от шума. Но не тут-то было: вяжите растанцевавшихся детей веревками, им самим не справиться с собой!





ОТЦЫ И ДЕТИ



С трудом и лишь слегка был унят веселья пыл, и еще некоторое время его дух видимым туманом стоял в межкомнатном пространстве: Насте прочли нотацию о долженствовании в нужный момент быть шелковою, Ксюшу же пришлось пеленать в одеяло, и держать всеми имеющимися в квартире руками ее, не на шутку разошедшуюся и всем телом выделывающую черте что, точно заправская гусеница.

-Дети, хватит, - сказала мама тем строгим тоном, не предвещающим ничего хорошего: но даже его – мало, даже ему – не удержать дразнящийся, высовывающийся изо рта, язык. Уговоры не действуют, они теперь – как мертвому припарка.

-Непослушных буду наказывать!

Не то: мама не умеет быть действительно грозной, хотя иногда, когда она по настоящему сердится, от металла в ее голосе замирает даже папино сердце, даже папа, по его собственным словам, побаивается в такие минуты молний, испускаемых мамой, хотя они и бьют мимо него. Но сейчас, оттого, видимо, что она сама развесела – детям не страшно, дети – пропускают мимо ушей мамины слова, ведь нужен реальный хитрый ход, нужна такая заковыристость, чтобы о баловстве – просто и легко забылось.

-Видимо, - сказал вдруг папа спокойно и безразлично, и даже громко и протяжно зевнул во весь рот, - на море мы поедем с тобой, мама, вдвоем.

-Что же делать, - немедленно подхватила мама, - если дети не хотят ехать с нами.

Это было слишком неожиданно, слишком – в лоб, чтобы кто-нибудь из детей смог вымолвить хотя бы одно словечко. В оцепенении стояли Настя с Ксюшей, осмысливая услышанное, единенные общим горем, и глаза их наливались влагой.

-Вчера по радио объявляли: непослушных детей не пускают купаться в море. Специальные дядьки со специальными палками стоят на берегу и этими специальными палками отгоняют непослушных детей прочь от пляжей.

-Непослушным детям даже билеты на поезд не продадут, а пешком до моря - далеко.

-Грустно, что поедем одни, - продолжал папа, опять зевая и словно не замечая приближения апофеоза настоящего детского горя.  – С детьми было бы веселей, но что делать? Не нарушать же правила.

-Ничего, - поддакнула мама, тоже абсолютно спокойная, - мы потерпим.

-Оставим им еды на месяц.

-Полный холодильник.

-Мороженого.

-Чипсов.

-Поживут одни.

-А мы будем каждый день, купаясь в море, плакать и скучать по ним.

-Помучаемся немного, что делать.

-Ради детей, все-таки.

Рев и плач – размеров катастрофических, покрыли последние родительские слова. Что сделалось с детьми: веселье – бурно схлынуло с их лиц, пальцы обрели судорожную цепкость и неотрывную неотцепляемую крепость, слезы пошли уже потоками, и даже - градом.

-Что такое? - спрашивала озабоченная мама, опускаясь на колени, словно давая себя на растерзание: кинулась к ней на грудь Настя, стеная и ревя, выдавая что-то невразумительное, не понятное даже ей самой.

-Что случилось? – тем же тоном спрашивал папа, хватая на руки обуянную горестью Ксюшу: мокролицую, мокрогубую, мокроволосую даже; все от слез было мокро на Ксюше, даже одежда, даже носки, - так много вылилось из нее горьких ручьев.

-Мы послушные! – кричали дети взахлеб, перебивая друг друга, расстаравшись в доказывании - как им казалось самим - очевидного. – Нас пустят купаться в море!

-Ах, вон оно что, - удивлялись приятно родители, снимая с себя детей и ставя их перед собой. Они были теперь сущими ангелами, и во взглядах их – сквозило ангельское, и ангельские были голоски, и недоставало только крыльев и нимбов. Странным образом на зареванных лицах выделились глаза, став, лучше сказать – глазищами, и в глазищах этих стояла - целенаправленная мольба, устоять которой не смог бы ни один родитель в мире.

-Если они послушные, - сказал папа, наконец, - тогда можно их взять с собой.

-Если они, конечно же, послушные, - согласилась мама.

Послушание выражается всячески: кивками, ужимками, - радость уже плохо скрывается, дети чувствуют, как опали недавно нагроможденные стены, отделяющие их от купания в море, как растаяли родители, хотя и не собирались так быстро сдаваться. Осознание всего этого, и за ним: новый вихрь веселья, но веселья иного свойства, без примеси бесцельного бешенства, веселье целенаправленное, оправданное в родительских глазах, вызывающее улыбку, приятное веселье, которое – из-за свойств его – теперь легко было остановить одним движением ладони.





ПАПА ОТПУЩЕН В ОТПУСК



Мама сказала: папу отпустили в отпуск. Вот новая закавыка: вдруг представилось Ксюше – лохматый пес поводком удерживаемый возле своей собачьей будки, виляет хвостом, но лишь отстегивают ему ошейниковую застежку, как он, отпущенный на свободу, несется, задрав веселую морду, высоко подскакивая, смешно распластываясь в прыжке. Есть какая-то несуразность в словах «отпустили в отпуск», словно отпустили целых два раза. Может быть – не хотел отпускаться, отпустить пришлось два раза – значит, прогнать.

Никак Ксюша не сообразит всего этого, тогда – за разъяснениями – к папе.

-Папа, - спрашивает Ксюша, - тебя отпустили в отпуск?

-Отпустили, - отвечает папа.

-Только сегодня отпустили?

-Только сегодня.

-А кто тебя держал и не отпускал раньше?

-Работа, - ответил папа, и в голосе его слышались и грусть, и сожаленье, и радость – от неожиданно полученной свободы.

Ксюша помнит свое самое раннее, надомное детство: когда она еще не ходила в детский сад. Иногда утром – поздно пробудившись, открыв глазки – не доискаться папы, спозаранку ушедшего на работу. Завтракал папа – где-то в компании с работой, и к обеду – все ждут папу, но работа, заперев его на ключик, за крепкой, офисной дверцею – держит папу, дозволяя ему лишь по телефону, издалека дозвониться два разика в день. Кричит тогда мама свои ура в трубку, скачет, улыбчивая и блесткоглазая, и что-то там ей в ушко лопочет папа, на что мама неизменно хохочет, и не дает трубку волнующимся детям. И такая борьба происходит за телефон: Ксюша и Настя, воюя друг с другом и - вместе - с мамой, но всеми своими армиями не справляются ни друг с другом, ни с мамой, с утра соскучившейся по папе. Дети добиваются своего - капризами и воплями: их отчитывают за отвратительное поведение, но трубку дают каждой, по очереди, и каждая, по очереди – слушает папу, разговаривающего с ними – с работы.

Но и теперь, стоит детей, раскашлявшихся, затемпературивших, оставить дома с мамой: папина работа – с ее механическим, роботовым усердием, вновь вструивается в ровное пространство каждого дня. Иногда папу забирает работа - в командировки: тогда и к ужину папу нечего ждать, и звонка по телефону ждать – нечего. Ксюша, все же, хоть и скучает, но радуется за папу: в командировках папа, верно, командует, скорее всего – полками. От папы Ксюша слышала: Гайдар уже в шестнадцать лет полками командовал. Папе – лет побольше, он командует в своей командировке, наверное – армией, и самим Гайдаром - наверное.





ИПЕТ



В кухне, за столом, возле отставленных в сторону чайных кружек, рискующих быть сброшенными на пол каким-нибудь зазевавшимся родительским локтем, папа и мама: решают вопросы. Вопросы решаются при наклонах над неубранным столом, не отошедшим еще от общесемейного чаепития: в воздухе еще стоит пар, выпускаемый носиком давно забытого, отчаянно кипящего чайника. В кухне стоит серодымное марево – смог от недавно пригоревших котлет; дети наблюдают его клочки, в беспорядке бродящие под потолком: их папа не смог разогнать полотенцем, выгнать сквозь распахнутую форточку на улицу.

Дети изгнаны из кухни - делать свои детские дела: спать и подглядывать за решением вопросов, подойдя к щелочке в двери. Было сказано: отстать от родителей, им нужно решать вопросы. Двум взбудораженным планами взрослым: не до детей, их снедает – нетерпение: скорей решить вопросы. Но Насте – не спится, Ксюше – ворочается, обеим – волнуется: как там вопросы? решаются ли?

Голосом взволнованным папа полнит кухню; малый краешек папиного голоса протискивается в приоткрытую дверь, и слышно:

-Едем в Египет: там – море. Там – можно смотреть пирамиды.

Пирамиды – не входят в детские планы; пирамиды – Ксюше достались по наследству от Насти: разноцветные, разнокалиберные, толстые колечки, надетые в порядке большинства на желтый пластмассовый штырек. Пирамидок, слава  богу – детьми вдоволь изгрызено, вдосталь – изглодано, чтобы ехать – их смотреть. Можно глянуть – под кровать: там они, махровые от пыли, возлежат никчемно, бестолково несобранные, помеченные когда-то – чешущимися деснами, прорезывающимися зубками.

Что-то еще говорил папа, про фанфаронов, про манны небесные, которые падают с Египетских небес и их можно кушать: не расслушала Ксюша, думая о несправедливости судьбы, распорядившейся набросать по миру пирамиды, будто ничего интересней в мире – нету. Но пока Ксюша, задумавшись, маялась, Настя ловким бесом – к приоткрытой двери, острым ухом – к щелочке: все высмотрела, все подслушала, тем же ловким, босоногим бесом – обратно в постельку, к себе, на второй ярус, и оттуда свесившись:

-Слышала, Ксюша: мы едем в Египет.

-Ипет…

-Там будем все вместе смотреть пирамиды.

-У меня есть пирамиды, - хнычет расстроенная Ксюша, - я не хочу их больше смотреть.

-У тебя игрушечные пирамиды, - объясняет Настя, - а там – настоящие.

-У меня тоже настоящие, - совсем уж расхныкалась Ксюша.

-В тех пирамидах похоронены фараоны, - заключает Настя.

Теперь Ксюше: мешают спать пирамиды и фараоны; она – вконец запуталась; ей видится фараон, стиснутый, как штырек, разноцветными кольцами пирамиды; он видится ей – златокудрый, тощенький, болезненно-бледный; он кричит истошно, сдавленный со всех сторон змеиными кольцами: и было Ксюше жалко его, и глаза его страшно горели в комнатном сумраке, и встала Ксюша, и босыми ножками – в кухню, в свет, нырком – маме на грудь.

-Что такое?

-Что случилось?

-Не хочу я в Ипет, - горько плачет Ксюша, тут же на маминых руках уносясь обратно в постель, - потому что боюсь фараонов.

-Не бойся их, - отвечает мама, смеясь, - все они умерли давным-давно, и остался от них один песок.

-И ничего больше не осталось, кроме песочка? – с надеждой спрашивает Ксюша.

-Совсем ничего, - шепчет мама.

С мягким касаньем маминых губ – приходит к Ксюше сон; даже в нем она чувствует тепло маминых касаний. Ей снился теперь берег моря, и был он – странным, совсем не таким, как все вокруг о нем рассказывали. Было море – ровным и гладким, сделанным из такого высокостойкого стекла, что по нему можно было скользить безбоязненно ножками, и ножки – легко скользили бы по нему, ведь на них обуты – ботиночки и коньки. Нет тебе – прибрежного песка, а берег выстелен - ковром, в мягкой его, стелящейся розовости, можно было бы вываляться вволю, если не сумеешь справиться с головокруженьем скорости, с воздушностью спортивного скольжения, с отточенными, хотя и только что выдуманными, пируэтами, с классически слаженными сложеньями рук.

Так – в ритме танца – потекла Ксюшина ночь.



                                                    

КАТАВАСИЯ



Ночью – телефонный звонок. Ночные звонки - особенно звонки, и особенно острорежущи их голоса. В темноте мама босоного добирается, берет трубку: и со счастливым возгласом ее немедленно вспыхивает день-деньской, и солнца зажигаются – в каждой комнате, в коридоре – солнце, и солнце – в кухне, точно маме – обязательно нужен свет, чтобы разговаривать по телефону.

Настя, немного протяжно поныв, меняет позу: нет, свет электрических солнц добирается до нее всюду: отражаясь от стен, просачиваясь – в щель от приоткрытой двери. Настю мучают противоречия: она страшится кромешных темнот, но острый глаз электрической лампочки – также мучит ее. Она – не пытается забраться под одеяло: там душно, и там всегда сидит кто-то, не страшный, но нестерпимо жаркий, и свиристит носом, и дышит громко, и возится, и щекотится.

Мама – возбужденно тараторит в трубку, даже приплясывает от нетерпения: так ей хочется рассказать все побыстрее, но быстрее – она не может. Папа – поднятым в спячку медведем, брякаясь голенями и боками обо все подряд, шипя сквозь зубы, на чем свет стоит, ворча, подымается и тащится к телефону, настойчиво призываемый мамой к трубке, но в трубку уже говорит – бодрячком, словно проснулся, пока шел. Теперь уже между родителями – настоящая борьба: толкаются, возятся, хитрым бесом папа звучно щекочет маму, завладевая трубкой.

Звонит мамина сестра – тетя Лена; звонит – из Израиля, из страны вечной путаницы, из такого далека, куда лететь – на крыльях, и куда совсем нету - пешего ходу. Звонить из Израиля лучше всего – ночью: дешевле, сказала тетя Лена; ночи в Израиле – дешевле и оттого ночами там никто не спит, а все – разговаривают по телефонам, экономя – будят семьи и целые страны. Тем оправдывается мамино полночное возбужденье: с тетей Леной они не виделись – год, а папе - какая разница, какой повод, чтобы дурачиться? Он дурачился, бывало – и без повода, а сейчас такой хороший повод – звонит тетя Лена из Израиля. И папа – дурачится вволю. Врывается к детям в комнату, растопыривается в светлом проеме (лица у него – нет, темно – вместо лица), и говорит восклицательно, невзирая на мамины предостережения: «Подъем, дети!» Да дети уже давно отпустили на волю свои дремоты и сны, им только дай сигнал повосклицательней, как они тут как тут: Настя – ловким скоком вниз, с верхнего яруса, Ксюша – заведенной юлою вместе с одеялом, чтобы не упустить тепло.

Мама тут же докладывает в Израиль:

-Дети проснулись!

И тогда каждую из них по очереди подводят к трубке – поговорить с Израилем, с далекими израильскими голосами, удивляющимися, как Настин  голос - посерьезнел, как Ксюшин голос – повзрослел. В Израиле, на том конце провода - протянутого между странами через океан, - начинается та же катавасия: к Израильской телефонной трубке подпускают двоюродных сестер, Аню и Люсю. Теперь это: неостановимая болтовня во весь дух, в эпицентре которой – детские полночные капризы. Детей теперь от трубки просто так - не оторвать, спать - не загнать. Взрослые – странны, их взгляды на мир – путаны и не ясны, никак не одолеть детям взрослых повадок и поводов: растревожить ночь криком, залучить детей к телефону, взволновать – разговорами, чтобы после прогнать – спать!

Опять – спать! Настя видит в этом чудную непоследовательную неестественность, присущую взрослости, которой она противится – капризами. В такие минуты ей совершенно не хочется взрослеть: и отрешаться от какой-либо логики, и творить несуразицы, и совершать шалопутные поступки. У взрослых ум зачастую короток, ведь на нем, на все случаи жизни: детям – спать! Ксюше – немногого надо, она рвется повторять выкрутасы за Настей: артистично выгибается что было сил, будто вот-вот упадет на спину, словно – совсем без сил, ревмя ревет – белугой, даже воет – тонкоголосым, плаксивым нытиком! Глаза ее слипаются, и сил осталось лишь на эти голорукие и голоногие выгибанья. Даже едучи на маминых руках в спальню – выгибается, и заворачиваемая в одеяло – выгибается, и уложенная в постель – еще выгибается некоторое время, пока ее не одолевает вторая, наикрепчайшая половина ночи.





ПРОСЫПАЕМСЯ



Удивительны утренние летние просыпания. Сколько их уже было, но все не может привыкнуть Настя: еще не раскроешь глазки, а сквозь веки, как сквозь тонкие шторки – свет, и сна – как не бывало, даже если он только что – был здесь; приподнимешься на локте, оглядывая комнату, точно не узнаешь обойных мишек, замерших на стенах; заглянешь в окно, проверяя: там ли вчерашняя солнечная, волнующаяся от ветров зелень, ведь среди ее лиственной пышности задуман невидимый снизу будущий штаб будущих знаменитых шпионок. Теперь, удостоверившись в целостности оставленного вчера мира, уже можно высадиться по кроватной лестнице: будить Ксюшу.

Да не тут-то было: она, кажется, давно бродит босая где-то в квартирных закоулках – шлеп-шлеп, топ-топ, ням-ням.

Мама говорит:

-Ксюша с голоду не помрет…

Точно: стоит, босая, голопупая, посередь кухни, обкусывает добытый  из шкафной середки каравай. Покусав тоже, Настя предложила развеять скуку: стали, громко пища, играть в голодные мышки: выедать каравайное нутро, и хотя есть не очень-то и хотелось, однако выели мякоти препорядочно. Каравай оставили в покое – бросились утолять жажду. Пили воду – прямо из чайника, из самого носика, пуская туда прилипшие к губам крошки: так можно еще и дудеть, точно в трубу, но если слишком сильно взбурлить оставшуюся воду, от нее запершит в детских горлышках. Пили долго, дудели, пока вся муть не поднялась с чайникового дна, и обеим не стало щипать языки. Перекусив и напившись воды, разрушительницы прошествовали в комнаты.

Раннее пробуждение родителей – событие архиважное, а также совершенно необходимое; не разбуди их: проспят все на свете, проспят изумительные июльские, такие по-уральски летучие, погоды, проспят обед, а там, глядишь, и к ужину дети получат родительского храпака. Лучшее в этом средство: прогулки по спящим родителям: много крику, но ведь и много пользы; ворочается и похрюкивает папа; покрикивает и брыкается мама; но неизменно просыпаются, а, проснувшись, умываются; а, умывшись – приглядываются к бардаку, учиненному детьми; а уж приглядевшись – задумывают страшенную взбучку. К взбучкам же: дети привыкшие; взбучками: не остановить категорического познавания мира, ибо мир пробуется только разрушением. Статичные его формы – скучны пытливому детскому взгляду, направленному в вещество исследуемой действительности. Оттого есть какая-то привычка, какая-то серьезная защита от взбучек, словно дети знают всю подноготную устроенной родителями головомойки, другую ее сторону: и встречают ее с рассеянностью, обиженно выпятив нижние губы.





ПОЛЕМИКИ



Папа с мамой – спорщики, каких свет не видывал: бывало, расспорившись, развоюются, доказывая друг другу каждый что-нибудь обратное, и тогда дети – юлами вокруг них, лезут, требуя - мира, но лишь тем самым яростных спорщиков гневя. Дети не любят родительских споров, хотя и редких, но всегда начинающихся как-то на пустом месте, нежданно, словно кто-то подкинул им в чай спорщицкого порошку, напиваются они чаю со спорщицким порошком, и больше нет на них никакого удержу: спорят и спорят.

-Ты меня послушай, - говорят друг другу.

-Нет, это ты меня послушай, - требуют друг от друга.

Начнут: одно, да потому – разбираться, кто что сказал первый, кто кому что-то первый доказал, требуют друг от друга должной аргументации, аргументацию приводят, но, приведенной аргументацией всякий раз будучи не удовлетворены, так и говорят друг другу:

-Меня твоя аргументация не удовлетворяет!

-А меня – твоя!

Ксюшин напор к тому времени становится назойлив. То подай ей, мама, попить, а как дадут ей пить - пить и не станет; то ей требуется покушать – не останавливая дискуссий, мама разогревает в микроволновой печи кашу, но каша останется там забытая: да Ксюше и не нужно, в сущности, ничего съедобного, ей бы – остановить ком спора, катящийся под гору. Полнятся слезами Ксюшины глаза: от гложущей сердце неясности родительского поведения, от необъяснимой боязни, от непостижимой нервозности, от напряженного звона кухонного воздуха. Тогда все бросаются к Ксюше, забыв дебаты: в щекотанья и люлюканья погружают ее; объясняют, что папа с мамой не ссорятся, а просто в споре желают постичь истину, ведь постичь ее больше – негде; умывают Ксюшу водой, берут ее на колени, таскают на ручках, а ей только того и надо.

Но сегодня был спор без ссоры: папа сидел на кухонном табурете полным удовольствия гордецом, мама – раздираемой нетерпениями непоседой. Хотя это у родителей называлось «попить чайку», о чайке особенно никто не вспоминал, хотя он и был разлит по чашкам. Зато вновь мамой было предложено папе аргументировать позицию.

-Пожалуйста, - сказал папа, - в Египте есть пирамиды, в Израиле их нет.

-Хороший аргумент, - парировала мама, - зато в Египте – жарища. Ты сам первый измучаешься.

Но этот аргумент не прошел:

-В Израиле, - ответил папа, - жара не меньше. Так что, хрен редьки не слаще.

-Это да, - пришлось согласиться маме. – Зато там целая курица стоит всего семь шекелей! И там живет Ленка, и Анька, и Люська, мы их не видели сто лет! Там едят кактусы! Там – Голгофа и гипермаркеты! И Мертвое море!

-Мерт! Во! Е! Мо! Ре! – заскандировали дети, им дали немного поскакать (чтобы немного вытрясти дурь, как сказал папа), затем – по командной отмашке папиной руки, все успокоились. Это было веселое несколькоминутное ожидание, во время которого: неудержимая улыбка тут, улыбка там, и, наконец: заулыбался даже холодильник – солнечной блямбой, отраженной на гладкой поверхности дверцы.

-Ладно, - торжественно объявил папа, - едем в Израиль!

-Ура-а-а! – был зазвонистый, дружный вопль, хотя папа под шумок, как заметили дети, сказал: «уря!»; ему мешала улыбка: он улыбался так, что на него было больно смотреть.





ПРИОБЩАЕМСЯ К ЛИТЕРАТУРЕ



Папа – великий растеряха: разбросает свои книжки там и сям, и валяются они в этих тамахсямах, а также:

-в уборной стоят – скромно, возле стеночки, раскрытые, разогнутые или, наоборот, затворенные, но заложенные в нужном месте бумажечкой,

-в ванной, на водопроводную трубу навешенные сгибами, висят возле полотенец – отдыхают от папиного чтения, местами - влажные,

-на шкафных полочках в порядке и без такового – вповалку, устало друг к дружке прислоняясь, и тоже в них – закладочки, тетрадные листочки, бумажные кусочечки.

Трудно книжкам с папой, на папу им нет никакой управы, с папой им нет никакого сладу: он их любя истискает, поперегибает им хребты, замусолит им страницы. Любит папа книжки странненькие, картинками обделенные – может быть лишь на обложке какая-нибудь моська или выведенная каракуля.

Он великий обманщик: спроси его, идущего по коридору с дородной книжкой подмышкой:

-Что ты читаешь папа?

Ответит на это:

-Набокова.

Но вот – чуть времени прошло – опять по коридору, опять – папина подмышка полнится книжкой, опять попробуй его спросить:

-Что ты теперь читаешь папа?

Ответит на это хитро:

-Набокова.

А книжку-то несет другую, теперь тощенькую - великий обманщик.

Настя пробовала папины книжки читать: буквы - разбираются, слова – по складам складываются, но смысла в них – не видит Настя никакого. Глупые книжки, даром, что без картинок, и слишком много в них крючочков и черточек, скобочек и точечек, и букв – несусветная мелкота. Не привыкла Настя к таким книжкам, вот и решила расставить всюду свои: папины возле одной стеночки, так возле другой – Настины; папины книжки на одну водопроводную трубу повешены, на другую - Настины; папа заложил страничку бумажечкой, Настя – тряпочкой. Тут Ксюша присосеживается, свои азбуки пристраивает: выходит книжек ловкий ряд – папынастиксюшин.

Тогда станет находить мама всюду книжки порченные: Настя читала в ванной, книжку – утопила, книжкины страницы слиплись – не разодрать. Ксюша – хитренькая, книжка ее «для купания», не бумажная, особая книжка, страницы ее резиновые: плюхается с ней Ксюша в ванной, но книжке-то – хоть бы хны: полежит, да высохнет.

Тогда станет мама всех отчитывать за книжки: не разбираясь, кто виноват, а кто прав; даже папе: попадет за книжки, он – детям показывает дурной пример! Потребовала мама: книжки любить. Пригрозила:

-Кто книжки будет разбрасывать, в Израиль не поедет!





ОЖИДАНИЕ



Ожидание – это двухнедельное, болезненное вздутие, разъедающее нормальное человеческое существование. Сначала оно висло низко, кажется, ниже потолка, затем - тонкой, липкой пленкой покрыло все. Не сидится, не лежится, не кушается: будто мешается что-то. Все подчинено одним мыслям, и в мыслях этих: неведомые островерхие вершины (если ли они в Израиле?); раскинувшиеся плоско простыни израильских, выжженных солнцем пустынь; желтокаменная суета «пупа Земли» – Иерусалима и рыбные, жирные запахи его базаров; расплывается в глазах зеркальная блямба Кинеретского озера, словно глаза, уставшие глядеть, полнятся слезами: это слезы, не могущие смыть налет нетерпения, покрывший все и вся. Кажется, текущее состояние жизни – обессмыслилось, придавленное ожиданием. Когда мы с легкостью обнаруживаем себя даже не в «завтра», а в другой, дальней давности, отставленной о нас на две недели вперед, то жизнь в «сегодня» – лишь напрасная трата времени, «сегодня», как и «вчера» - лишь ненужный сор, напрасно заданные километры, путь в обход, сети, из которых приходится выпутываться и выпутываться, вместо того, чтобы жить.

Насте скучно: то она – в дремотном, нахохленном состоянии, сычом сидит на втором ярусе кровати, на своей постели, занятая кошмарным ничегонеделаньем; то вместе с Ксюшей принимается играть в отвратительные игры, изо всех сил желая вдребезги расколошматить висящий в жилой кубатуре, режущий уши, звон тишины. Эта мирная дрема – удобна всякому взрослому, ищущему тишину, как клад – с настойчивым, горячечным усердием. Взрослым легко ожидается – в безмятежности, в горизонтальном положении, в пододеяльном, теплом мирке. Вот только тишины им не найти: ни в удобных объятьях кресла, ни в складках простынь: дети сбрасывают домашние одежды! дети круговертят застоявшимся миром! дети начинают волшебство!

Тем самым: устраивается квартире – переполох, тяжелодышащей беготней – взбаламучивается застоявшийся воздух, так что – парадокс! - становится легче дышать. Каблукам маминых туфель устраивается экзекуция. Этого достаточно, чтобы взбурлила кровь, чтобы лица – облило жаром предстоящих самопальных карнавалов и перформансов, чтобы полнящийся детским галдежом двухкомнатный мир взбух, теснимый стенами, стенами сдавленный, вышел за их пределы – сквозь форточки: криками.

-Дети! – кричит папа. – Идите в свою комнату! И закройте у себя двери: мы не ни черта из-за вашего ора не слышим!

Родители гоняют видео.

Вот оно, возжжение праздника: теперь нужна стенодрожащая музыка, проливной дождь нафантазированных блестяшек должен сорваться с потолка. Шифоньерное нутро выворачивается наружу: сколько же там нужных для представления вещиц, сколько тряпичек, предназначенных стать составляющими корон, сколько колготочек, должных быть каркасами громоздкопышных - в полкомнаты – юбок! И когда возведены махровые башни полотенечных тюрбанов, родительскими шарфами выполнено декольте, и мамино пальто юбочно  застегнуто вокруг талии на все пуговицы: бал начинается. Средь шумного бала: музыка - грохот небес, мягкостелящееся таинство накинутых на пол ковров смягчает вальсовый шаг, зеркальные кривляки - стены - копируют королевскую осанку, ровную постановку ног, оголенность плеч, тайны надвинувшихся сумерек. Есть в сумерках: загадка; свечой можно: загадку полнить, длить, множить. Но дрожащий свечной язычок: дрогнул, испугавшись вдруг открывшейся двери, а разверзшийся из-под потолка свет застал: застигнутых врасплох принцесс, в тюрбанах, в маминых туфлях, выглядящих неважно; на месте преступления поймана была мамина косметика, распоясавшаяся, разбредшаяся по комнатам, по щекам: тени – пастельно осели на лицах, помады – полосато легли на пол.

Мама, суровая, строгоглазая, стояла в дверном проеме: немного испуганная открывшимся ей кавардаком. Встречена она принцессами – радостно; с торжественной помпой поданы ей – бальные одежды шелконарядные; очарована мама танцевальными выгибами, положеньями рук, выкрутасами ног; но сказала мама:

-Бал закончен.

Так был закончен бал, ведь от бала, сказала мама, устали все: соседи, папа, а папа, появившись из-за ее плеча, добавил: и страна.

Всегда после бала: приборка, во время которой Ксюше хорошо дремлется в уголке, пока Настя расталкивает неопрятные комья одежды – по шифоньерным полкам. Ксюше же: нет сил просто добраться до постели, ее, клюющую носом, уносят на ручках – баиньки. От нее все равно нет проку, даже стонов – от нее нет. Зато стоны: есть от Насти. Стонать – Настя мастерица; конфигурации стонов – разнообразнейшие; громкости они – всевозможнейшей. Чтобы отбояриться от приборки: стонется протяжно, с хрипотцою, как от зажившей, но немного беспокоящей ранки. Подхватываемая на ручки, Настя еще и закатывает глазки, будто спит совсем: но трепещущиеся реснички – выдают ее усталое бодрствование, и тогда она клянется: довершить приборку утром.





СКОРО



Вот уж не думалось, что «скоро» – так нескоро; всякое утро, раскрыв глазки, Настя спешит отпахнуть одеяло, выпростать ножки, чтобы ими - босоного в родительскую комнату: тревожить маму за плечико, тиранить папу за нос: не сегодня ли в Израиль?

-Не сегодня, - дается ответ.

-А когда?

-Скоро, Настя, скоро.

Чуть проклевывается рассветное солнце, только покажет огненную макушку из-за горизонта, а Насте нет уже покоя: ожидает она этого «скоро»; но не торопится «скоро» – нескорым, неспешным шажком аккуратно следует изо дня в день, без пропуска, без ускорений. Ожидает Настя: сидя на подоконнике, поджав коленки к животу, ожидает, пока холодные мурашки не расскачутся по бокам. Тогда: перемахнет она расстояние до родительской постели – в два счета,    пулей – к маме под бочок, под одеяло, скрючится, сквозь зубы выведет: ы-ы-ы! Тут: откуда ни возьмись – Ксюша, нырком - между родителей, в тепло. Начинается пододеяльная, спортивная возня: неостановимое приглушенное хихиканье, буйство ледяных ног. Греть ледяные детские пятки бессмысленно: мамиными ладонями нагретые, они тут же высовываются наружу и заново холодеют. Холодным пяткам одно применение: ими выхолаживается сон из разоспавшихся родителей. Родители – ворчат, гонят детей прочь: но сна больше нет, он – выхоложен пятками.

Загадка: отчего в летние утра так холодны детские пятки?

За завтраком:

-Ну, когда мы поедем в Израиль?

-Скоро.

-А скоро, это когда – завтра?

-Нет, не завтра: скоро.

Загадочное слово – «скоро»: нет к нему временной привязки, нет точности в нем, одно околохождение, одно подозрительное отмахивание, словно взрослые и сами не знают – когда оно настанет, это «скоро».

-Когда же это, все-таки, будет – скоро?

-Мы вам скажем, когда.

Но все по-прежнему остается неизменным - суета прежних сует: не сдвинута с места ни одна пылинка; неизменны восходы солнца: та же медлительная, невозмутимая грация; и те же солнечные оседания в горизонт: миру нет дела до томительной медлительности этого «скоро», которое, кажется, еще совсем – не скоро; мир, кажется, вполне устраивает это неторопливое течение.

-Когда же вы нам скажете?

-Скоро, как только папа купит билеты.

Все сложно у взрослых: на самые простейшие вопросы они не знают ответов. Спроси у папы хоть что-нибудь, так он, сам ответов не зная, боясь показаться невеждой, обязательно хитро переспрашивает сам, желая у детей выведать ответы:

-А ты сама как думаешь?

Ответишь ему: остается довольный, научившись у детей уму-разуму.

Вдруг он – врывается в квартиру: огнем пылает, исходит жарами, проходит прямо в уличных ботинках, достает конвертики из карманов, бросает на диванные гобелены:

-Я билеты купил!

И счастье распирает его, шутовски выпучивает папины глаза за очечками. Мама бросается конвертики исследовать, дети лезут щупать разноцветные книжечки авиабилетов, но их настойчиво отгоняют, требуя заняться своими, детскими делами: но детские дела никак не идут.

Но спроси папу, изучающего циферки на билетах:

-А когда же мы едем, завтра?

-Нет, не завтра - скоро.

Близятся сумерки, погоды мрачнеют, от ветра оживают форточки и начинают перекличку, завлекая выглянуть на улицы: тук, тук, тук-тук. Сквозняком втянуло пыльные запахи, влажную испарину: близится дождь. Пыльная поземка, оторвавшись от асфальтовой тропки, по которой совершала свою гибкую прогулку, попыталась впрыгнуть в квартиру, но мама перекрыла форточкой ее проказы.

Папин взгляд красноречив: детям спать. Так и есть: сегодня никакого Израиля, «скоро» - уж точно не сегодня. Но, может быть, завтра. Может быть, завтра: появится из-за горизонта огненная макушка и расцветет день, специально предназначенный для «скоро». Тогда, наконец, настанет момент, и длиннокрылый двухмоторный самолет, косолапо разбежавшись по придомовому асфальту, как курица впрыгнет в небо, взмахнет крылами на прощанье и понесет, двухголосо рыча: в Израиль.





ЕЩЕ ДЕНЬ ОЖИДАНЬЯ



Ожидаемое: видится близехоньким, тянешь к нему руку, чтобы достать, но всякий раз обманываешься: отпрыгивает оно от протянутой руки и уже видится реющим в какой-нибудь дальней дали. Теперь в мыслях: растворено оно, терзает оно: мысли. Ощущаешь его – повсюду, ощущаешь неотпустимо, неотвязно оно, прилипчиво.

-Чем меньше думаешь об этом, - говорит мама, - тем скорее придет то, чего ты сильно ждешь.

Но как Ксюше не думать, ведь думаются думы всегда сами по себе, необдуманными быть не желая? Накопленные, невыплеснутые - несут думы Ксюшу: вскачь, галопом. Нападает на Ксюшу – необузданное, головокружительное сумасбродство: безудержным танцем берет она островерхие вершины спинок дивана и кресел, видит себя танцовщицей, делающей балетные фигуры телом.

Предупреждают Ксюшу:

-Ты свалишься на пол!

-Ты шмякнешься носом о кресло!

Но она, не обращая особого внимания на всяческие предупреждения, легкой балетной комбинацией проходится по самому краю пропасти: рискуя свалиться вниз, в невиданные и невидимые, диванные глубины. Впрочем, если нависнуть над бездной: увидится ковровый узор дна пропасти, гобеленовые неровности гряды мягкой мебели, плавные, поролоновые, провалы, обитые тканью гроты. Ксюше хватает трех-четырех скачков, чтобы пронестись над всей этой опасной красотой с одной ее вершины на другую, и на мгновенье сесть с обезьяньей, летучей ловкостью, свесив ножки в бездну, но только на миг, будто готовя силы: в новый полет.

-Осторожней, ты свалишься на пол, - вновь предупреждают Ксюшу, выделывающую на одной ножке черте что, прогуливающуюся прогулочным шагом по диванной спинке, пытающуюся лезть на стены, бухающуюся кувырком бог знает - куда, бог знает - откуда: лишь босые пятки ее баламутят воздух. Папа не может видеть этой отчаянной акробатики: он уходит в кухню, взволнованным пальцем чеша макушку, с собою уводя маму: чаевничать.

-Ох, и шмякнется Ксюша, носом о кресло!

Теперь осваивает Ксюша танцем - подоконник, заворачиваясь в штору, как в индийское сари. Подоконник ей – как подиум, венчает который - стеклянная стена, а за стеною – режущие глаза светы софитов. Оттанцевав танец в их светах: спрыгивает Ксюша с подоконника.

Вот тогда: сваливается Ксюша на пол – промазав, прыгнув мимо кресла. В тот самый миг: шмякается она носом о кресло. Теперь под глазами у Ксюши синяки. Подбирают Ксюшу с пола: орущую благим матом. Ксюша планирует кричать долго, пока не пойдут горлом – хрипы. Носят ее папа и мама поочередно на ручках, успокаивают Ксюшины хрипы.

Приходит Настя с прогулки:

-Что случилось?

Отвечают ей:

-Ксюша свалилась на пол!

-Ксюша шмякнулась носом о кресло!

Насте тоже дают успокаивать Ксюшу, подержать на ручках.

Говорит Настя успокаивающе:

-Предупреждали же тебя, Ксюша!

Но еще пуще рыдает Ксюша: чтобы было ее жальче.

Звонит телефон:

-Что у Вас там за крики? – спрашивают в трубке.

-Ксюша свалилась на пол!

-Ксюша шмякнулась носом о кресло!

Еще горше плачет Ксюша: чтобы слышнее было в трубке.

Приходит бабушка Алла, спрашивает с порога:

-Что это у вас случилось? На улице слышен рев!

Ей отвечают:

-Ксюша свалилась на пол!

-Ксюша шмякнулась носом о кресло!

Теперь ходят все за Ксюшей, как за больной: кормит ее бабушка Алла – с ложечки, нянча на коленках. Целуют все ее: в раненый носик. Пудрят ей пудрою – синяки.

Все говорят ей:

-Ах, оно какое, это кресло, противное!

-Помешало Ксюше танцевать!

-Шмякнуло Ксюшу – в носик!

Обиженно оттопыривает Ксюша нижнюю губу: жалко ей свой носик.





СБОРЫ



Как вдруг – совсем уж неожиданно:

-Завтра – наш поезд!

Заторопились дети, муравьишками – снуют, мельтешат, собирая вещи: шутка ли – завтра! Настя обливается слезами: все слишком неожиданно, путано, суматошливо; испуганные вещи от нее будто прячутся, стараясь избежать – чемодана.

Сказано:

-Настя у нас – самая несобранная!

Вот и старается Настя, вот и тащит вещи связками, охапками, достает их из шифоньера – без разбору, мнет – отглаженное мамой, тащит, сваливает на диван, растя бельевую кучку, из которой: выуживает мама – нужное,  пристраивает – в чемоданное дно аккуратными стопочками. Еле уже закрывается чемодан: пухлобрюхий, клетчатый, Ксюша боится, что не выдержат его колесики всей тяжести поклажи. Плачет Ксюша, жалея колесики, падает на пол, на ковер, дрыгает ногами, ревмя ревя, обливаясь слезами что есть мочи.

Поднимают Ксюшу за руку, ставят – столбиком, начинают отчитывать:

-Завтра – поезд!

-Все заняты делом!

-Одна Ксюша капризничает!

-Некому с ней возиться: нужно собираться в дорогу!

-Будет Ксюша капризничать: поедет несобранная!

-Несобранных – даже в поезд не пустят!

Просят Настю и Ксюшу: не мешать сборам.

Наблюдают Настя и Ксюша: сборы. Собирает поначалу мама из одежды – стопочки, берет стопочки – аккуратно, перенося – в сумку: и разбухают сумкины бока от всего вложенного в нее - от сборов, с болезненным хрипом застегиваются замки-молнии. Похожа сумка: на бревно. Хочется детям: посидеть на сумке, попрыгать на ее упругой, пружинной спинке, опробовать прыжками крепость чемоданных боков. За руку оттаскивают – Настю, за руку оттаскивают – Ксюшу: с большущим трудом.

Вот, наконец: окончены сборы. Стоят в сторонке: чемодан и сумка, пухлые, толстобокие, неуклюжие, важно надувшиеся - от предвкушения дальней дороги. Сели возле них Настя и Ксюша:

-Теперь можно ехать?

-Можно.

Спрашивает Настя:

-Завтра уже – в Израиль?

-Сначала поездом – в Москву, - отвечают ей.

Вдруг: рыдает Ксюша, трет кулаками глаза, лишь только торчат в стороны ее острые локти: даже они - мокрые от слез, так горько плачет Ксюша. Не хочет Ксюша: в Москву, хочет сразу же: в Израиль!

Уговаривают ее:

-Не ходят поезда в Израиль!

-Сначала на поезде: в Москву!

-В Москве есть аэропорт!

-Оттуда летают - в Израиль!

Ничего не соображает Ксюша, сидит тихонечко, а слезки – сами по себе – на колесках: по щечкам Ксюшиным, по носу, с подбородка скок – на ковер.

-Ксюша устала.

-Спать хочет.

-Доскакалась.

-Добаловалась.

Настя же: ловким бесенком – за кресло, рот зажав – ладонью, сидит тихим мышонком, ужиком неподвижным, свернувшимся в клубок; слилась кожей с обивкой кресла; со стеной – слилась цветом; перестала дышать; замерла. Не хочет Настя – спать. Дневной сон для нее: двухчасовая, пододеяльная маета, многозевотная скука. Возится Настя, возится, с боку на бок, так что устают ее бока.

Но выуживают охотники-родители бесенка из-за кресла, за лапу – выволакивают мышонка, на ручках несут ужика – в постель, укладывают, укрывают одеялом, целуют в лобик, уговаривая:

-Дети, которые спят днем, скорее растут.

Спрашивает Настя удивленно:

-А почему так?

Отвечает папа хитро:

-Когда ходят дети ножками по полу, растут только вверх: снизу земля не дает расти. А когда спят, земля не мешает, вот и растут в обе стороны: вверх и вниз. Так в два раза быстрее получается рост детей.

-Я вырасту до потолка, - сонно говорит Ксюша, - я раньше Насти легла.

Уже снится Ксюше, как выросла она до потолка: об потолок исцарапала она всю свою макушку. Заплакала во сне: что же это, думает она, носом стукнулась, макушку расцарапала. Прыгает низкоросленький папа вокруг высокой - до самого потолка! – доченьки, прыгает и спрашивает: «Что же ты: до потолка выросла, а плачешь?»

Поспали – и раскисли. Проснулись кислыми, так и кисли – до позднего вечера.

Спрашивают родители за ужином:

-Что это вы такие кислые обе?

-Не знаем, - кисло отвечают дети, - наверное, во сне раскисли.

Нет пользы от дневного сна: дети в нем раскисают!

Пользу: выдумали взрослые! Детям – не нужен и не полезен дневной сон! Полезен детский сон – взрослым: чтобы творить, пока спят дети, черте что! Только дети - спать, как взрослые начинают творить черте что: балуются продуктами питания! соображают – на двоих! рисуют рисунки: чашки, блюдца!

-Побалуемся чайком? – спрашивают друг друга.

-Сообразим на двоих!

-Нарисуй мне еще чашечку!

Такие они, взрослые: что с ними поделаешь? Ничего: приходится детям терпеть все их великовозрастные выкрутасы.





ПРЕДВОКЗАЛЬНАЯ СУМАТОХА



Утро: суматошливое, полное – беготни. Устала Настя быть давно готовой в дорогу, быть нарядной и собранной, устала наблюдать родителей: завтракающих наспех, смешно пьющих чай на ходу, агакающих в ответ на любой вопрос:

-Мы сегодня едем в Москву?

-Ага…

-А когда сегодня? Прямо сейчас?

-Ага...

Папа потерял билеты. От него нужно было держаться подальше: он раскалился. Бегает по комнатам, шумит и исходит паром.

Мама так сказала о нем:

-Ну, все, папа наш раскалился! От него даже пар идет! Лучше от него держаться подальше!

Дети спрятались в своей комнате, но и туда ворвался папа, раскаленный, исходящий паром, вопрошающий:

-Где билеты?

Перевернул папа: квартиру – в поисках.

Спрашивала его мама:

-Может, ты в чемодан их уже положил?

Отмахивался папа, все спрашивал детей:

-Куда дели билеты?

Пожимали плечами дети: не знала Настя, куда билеты делись; не знала Ксюша, какие они из себя – билеты. Еще больше от этого раскалялся папа, еще больше от него исходило паров.

Вновь предлагала мама:

-Посмотри в чемодане.

Ругал ее папа: за упрямство. Чуть не спалил папа чемодан, роясь в нем раскаленными руками: нашел билеты в своем паспорте.

-Кто их туда сунул? – все спрашивал грозно, остывая: уже больше не шли от него пары. Только мама смеялась над ним, над грозным, над раскаленным, и ерошила рукой ему волосы, проверяя: не попортились ли они от жара?

Скоро: заполнилась квартира провожающими. Бабушка Алла поправляет на детях одежду, чтоб не опозорили родину за границей: расхлябанным видом, растрепанными волосами. Дедушка Эдик подал к дому: карету. Так и сказал: карета подана! Тетя Наташа хватает сумку: нести в карету. Нет больше у Ксюши мочи: так хочется сесть в карету, в карете ехать – на вокзал.

Наконец, засуетились все в коридоре, мешаясь друг другу локтями, боками: надевали туфли, открывали двери, выносили сумки и чемодан в подъезд, загромоздив лестничную площадку. На площадке – долго ждали папу: он застрял в квартире. Мама сказала: «Ну, застрял наш папа окончательно!»

Спрашивала Настя маму:

-А как он застрял?

-Так же, как всегда застревает, - отвечала мама, - когда мы куда-нибудь уезжаем.

-А надолго он застрял?

-Пока не проверит, закрыты ли все окна, не течет ли вода из кранов, пока двери не запрет на все замки: ни за что не выйдет. Хорошо, что у нас всего три окна и два крана, а то не дождались бы папу.

Дождавшись папу, все спускались по лестнице шумной компанией. Ксюша перепрыгивала через ступеньки, так спешила – в карету. Даже кузнечиком прыгала, заглядывая в подъездные окна, пробуя увидеть златогривых, коленастых лошадей, топчущих землю серебреными копытами.

Вывалили из подъезда гурьбой: все потащили чемодан и сумки к дедушкиной машине, и Ксюшу за руку поволокли. Вот тут Ксюша надулась обиженно, потому что никакой кареты поблизости не было. Дуясь, она глядела, как папа с дедушкой грузят чемодан в багажник. Где-то в глубине души ее теплилась надежда, что в машине поедут только чемоданы и сумки, а карета – вот-вот вылетит из-за угла. Когда же Ксюшу усадили на заднее сиденье – надулась окончательно: нижнюю губу выставила, брови нахмурила, сердито руки на груди переплела, ногу на ногу забросила.

-Батюшки, - сказал папа, - как у нас Ксюша-то надулась!

-Как бы ни лопнула, - поддакнула Настя.

Испугалась Ксюша и тут же перестала дуться: очень не хотелось ей лопнуть.

-Не расстраивайся, - примирительно сказала бабушка Алла Ксюше. – Кареты медленно ездят, и мы обязательно на ней опоздали бы на поезд. Дедушкина машина быстрее ветра ездит.

В подтверждение ее слов, дедушка Эдик поддавал газку: тогда шальной ветер врывался в раскрытые окна, балуясь, разметывал волосы, портил так старательно наведенные перед зеркалом прически на детских головах. Челка папина – весело стояла торчком; шевелилась седыми щупальцами – дедушкина борода; мамины волосы стояли – дыбами; блондинистые локоны тети Наташи играли с воздухом в дикую игру; мелкой дрожью дрожали - бабушкины кудряшки цвета баклажана: было весело.





В МОСКВУ



Вокзал был – в запахах, в нагретых, асфальтовых, перронных вонищах. Настя, морщась, двумя пальчиками запирала ноздри: от запахов. Вагоны, вдоль которых все шли с поклажей, иногда недовольно пшикали: из них выходил воздух. Ныряли под вагоны – грязнули в оранжевых жилетках, открывали под брюхами - краники, вытекала из вагонов – водичка. Цепляли грязнули к вагонным брюхам толстенных, шипящих змей, крутили какие-то железки, торчащие из перрона: тогда изгибно оживали змеи, били толстыми хвостами, извивались толстыми кольцами.

Бабушка Алла объясняла Ксюше:

-Выпускают старый воздух из вагонов, запускают новый: будет вам легко дышаться. Выливают старую водичку, заливают вам – хорошую.

Ксюше очень уже хотелось: хорошей водички.

Был длинным поезд: слишком много было у него вагонов. Папа сказал: наш вагон – в хвосте поезда. Торопились дети: смотреть хвост.

Торопилась Ксюша вприпрыжку, помогая папе тащить сумку: сами скакали ее ножки, прытче Ксюши торопясь – в Москву.

-Ах, какие ловкие у Ксюши ножки! - говорили все Ксюше.

Радовалась улыбчато Ксюша ловкости – ножек.

Настя тоже расстаралась: шла бойко, таща за руку бабушку Аллу. Быстро они бежали тем самым: только мелькали их ноги, частоступной дробью сотрясая каблуками перрон.

Удивлялась бабушка Алла:

-Как бы я шла без Насти?

Говорили все Насте:

-Ах, какие сильные у Насти ноги!

Радовалась Настя силе - своих ног.

Прошли полсостава: пошли Настя и Ксюша рука об руку, чтобы вместе дойти до вагона, подволакивали ноги, чуть постанывая. Но еще через два вагона – совсем устала Настя: теперь ее тащила папина сумка, кольцом ручки - за руку.

Тут же: отказали и Ксюшины ножки, перестали слушаться, разучились ходить, задеревенели. Всплеснула Ксюша ручками от удивления; сказала ножкам: слушайтесь, раздеревеняйтесь: но – не слушали они ее, никак не раздеревенялись.

Подошли дети к вагону – изнеможенные, безмолвные, сели на сумки, вытянули ноги. Гудели ноги, почти плакали в изнеможении. Просили дети бабушку Аллу: вытереть им платочком вспотевшие лобики: не работали у детей руки. Не могли, без сил упавшие, и на миллиметр приподняться. Хотела бабушка Алла выдать детям мороженое – для поправки сил, - но спросил ее папа:

-Чем же дети будут держать мороженое, если не двигаются у них руки? Ведь и на миллиметр не могут они приподняться!

Очнулись ручки, заслышав это, приподнялись, показывая, что вполне могут они держать мороженое. Немедленно были мороженным поправлены силы: для атаки. Атаковали дети - купе. Возносились на верхние полки, глядели свесившись, напустив на лица - волосы, как папа складывает чемодан и сумки: в ниши под нижними полками. Оббегали дети: вагон; щупали развесистые занавесочки; трогали железноблесткие ручечки; висели, болтая ногами, на поручнях. Ходили всюду: отъезжающие и провожающие, разнося по купе – сумки, а по проходу, муравьишками между ними: Настя и Ксюша оттаптывали ковровую, вытертую временем дорожку.

Посетили дети: напичканный нужными железяками – тамбур.

Пояснила Настя Ксюше:

-Железяки все – нужные.

Вернулись в купе: посидеть рядком с провожающими. Вдруг расстроилась бабушка Алла, взмокли глаза ее: так захотелось ей ехать – в Москву. Обнимала детей крепко, держала возле себя, обещала – не отпускать, просила – взять ее с собой. Но не было у бабушки Аллы – билетов. Без билетов не пускают в Москву, объяснила бабушке Ксюша. Обещала бабушка Алла: бежать ножками за поездом до самой Москвы. Развеселились дети: веселыми были обещанья бабушки Аллы. Стали представлять себе бегущую за поездом бабушку: было весело.

Сказала бабушка Алла детям:

-В Израиле вы увидите ангелов. В Израиле ангелы живут среди людей. У ангелов есть крылья, и на крыльях они летают по всему небу Израиля. Будьте в Израиле повнимательней, не провороньте ангелов.

Очень захотелось детям увидеть в Израиле ангелов.

Вдруг: дернулся перрон за окном. Показалось Ксюше: поехал перрон, а вагон остался на месте. Взволновались вагонные провожающие, засуетились, выходя из купе. Пошли тогда отъезжающие дружно провожать провожающих. Никак не хотела Ксюша отходить от вагона, все стояла возле нижней ступеньки и держала ручкой вагон за поручень: чтобы не уехал без нее - в Москву. Все казалось ей: зашипит, вырвется из рук и уедет. Очень этого боялась Ксюша: все крепче сжимала в ладони поручень. Вместе с ней волновалась Настя: за вагон, могущий уехать в Москву, за Ксюшу, могущую не удержать вагон.

Стали провожающие обнимать отъезжающих. Стали отъезжающие целовать провожающих. Целовали по очереди бабушка Алла, дедушка Эдик и тетя Наташа:  держащуюся за вагон Ксюшу. Обнимали ее: неотцепную, прилипшую к поручню. Целовали растревоженную Настю: во взволнованные, розовые ее щеки; обнимали ее: жарко, долго. Обнимали и целовали: маму. Папу: обнимали и целовали. Затем разошлись все по своим местам. Растеклись по вагону отъезжающие, прилипли к окнам, заприкасались к ним – лбами, повели переговоры с провожающими – знаками, повысовывали головы – в длинные форточки: желать провожающим счастливо оставаться. Улыбались провожающие грустными улыбками, качали головами: над проделками отъезжающих. Как вдруг: пришли в движенье – приперронная груда баков; покатился назад - электропоезд, недавно стоящий поодаль; шагнули медленно, преодолевая движение перрона – провожающие; выросли у провожающих из плеч: голые руки; принялись провожающие ими голоруко – махать. Бабушка Алла – пошла быстрым шагом, догоняя медленно разгоняющийся вагон, но – заныл вагон, сильно ускорив бег. Расплакалась бабушка Алла: не могущая догнать поезд. Побежала: что было сил, отирая слезы со щек, уносясь вбок, исчезая – из видимости. Понесся поезд: не щадя бабушки, не щадя бегущих вместе с нею – провожающих, расстучался колесами, замотался из стороны в сторону, несясь что есть мочи - в Москву.





КАЖЕТСЯ: МОСКВА



Не прошло и получаса, как всем поездом, всем многовагонным, змеегибким телом состава: вошли в Москву. Вонзились в тело мегаполиса, однако, сперва: пронесшись ловко пущенной стрелой над кривым зеркалом речных вод; пройдя под нависшими удавами трубищами; отгрохотав небольшой пустырек, которому Ксюша и Настя прокричали: приветствия. Отстучав все свои положенные татах-татахи: вошли в Московские окраины. Сгрудились вокруг поезда многоэтажки, сбежавшиеся посмотреть на въезжающих, проплывали мимо, многоглазо таращась. Спокойным, размеренным шагом пролетали мимо – москвичи, не удостаивая поезд и взгляда, брошенного мельком. Сгущались и отступали прочь тополиные аллеи: ненадолго привязывались к не замедляющему бег поезду, окружали его, подбирались совсем близко, и отставали всегда – вдруг, словно обрывалась нить, за которую они были привязаны. Средь горизонта искали Настя и Ксюша: многозубые стены Кремля, рубиновые звезды кремлевских башен, розоватые мраморы Мавзолея; всякий раз показывались они, игриво и украдкой выступали из-за деревьев, показывали свой краешек: но всякий раз оказывались не тем, чем-нибудь иным оказывались.

Прилипли Настя и Ксюша носами: к окнам, дышали в стекла: жарко и взволнованно, протирали запотевшие стекла: ладошками, а под ладошками вдруг: проступил лес, проступил, наступая на Москву, затмевая Москву, затеняя ее, закрывая обзор ее. Мельчали крыши московских многоэтажек, одолеваемые непролазной листвой, дрожали, лениво уходя в темноеловые гущи, таяли, сливаясь с горизонтом, горизонтом становясь.

Проехали Москву – мимо, в ней не остановившись. Пропустили Москву. Растаяла Москва в жаркой дымке отступивших далей, утонула в густолиственных чащах. Отлипли огорченные дети от окон, бросились к родителям: за объяснениями. Объяснения были: умопомрачительны. Объяснения были: неожиданны, внезапны. Объяснения были: необъяснимы.

Объяснили родители:

-До Москвы еще: охохонюшки сколько!

-Целых двадцать часов!

-Даже – больше! Двадцать один!

-Мы только-только еще из своего города выехали!

-Это наши собственные, городские окраины, а не московские!

-Трубы наших заводов!

-Наши – многоэтажки!

-Наши пустыри и тополиные аллеи!

Сели рядком расстроенные дети: страшно были удивлены. Целая пропасть теперь отделяла их от Москвы, от Москвы, которую разрезал поезд колесами надвое всего несколько минут назад, пропасть в двадцать часов и даже: в двадцать один.

Было предложено детям: заняться делом, чтобы убить время. Впрочем, не нашлось у детей дел, время убивающих. Полежали они на верхних полках, вслушиваясь в перестуки колес, пытаясь найти в ритме колесного стукотка: музыку, но было это скучно, измучила детей – зевота, раззевались дети так, что зевать – устали. Спрыгнув с полок, вышли в проход: мягкая ковровая дорожка немного смягчила многоногую, топотливую детскую беготню. В проходе: пассажиры – было им скучно, тоже убивали они время: то стояли статуями возле окон, со вниманием и интересом рассматривая проносящиеся мимо однообразные овраги и рощи, то забирались в свои купе и убивали время там, давая храпака, гоняя чаи, разговаривая разговоры. Сделали детям выговор: мешали дети пассажирам убивать время. Предложили детям: не орать и не носится, как угорелые, по проходу, а если и орать, то вполголоса и в своем купе, а если и носиться, то медленным, спокойным шагом.

Со скуки: разыгрался у детей аппетит. Обрадовалась мама, полезла в сумки, доставать продукты, принялась выгружать на стол: разносолы. Налегли дети со скуки: на разносолы. Стало у детей трещать: за ушами. Разрешали измученным детям почти все. Кушали дети колбасу: без хлеба; по очереди пили сок: из цветистых картонных пакетов; проливали дети сок: на майки, оставляя на майках - художества; вытирали дети колбасные руки: о шорты; кусали дети груши жадно: тек грушевый, липкий сок детям: на голые колени. Стали дети похожими: черт знает на что. Обтирали сытых и похожих черт знает на что детей: мокрыми полотенцами, тогда становились дети похожими: на людей.

Останавливался иногда поезд на станциях. Выходили пассажиры размять косточки, подышать воздухом, прогуливались: важно заложив руки за спину, скрестив руки на груди, свесив их вдоль туловища. Гуляли возле вагона и Настя с Ксюшей, наблюдая за вагоном краешками глаз: чтобы не уехал без них, разминающих косточки, дышащих воздухом. Было детям весело: на станциях. Бегали вокруг: продавцы; таскали с собой: тележки; на тележках были: разносолы и сладости. В коробках несли мороженое, вымазывались мороженным дети: до ушей. Ходил меж прогуливающихся пассажиров увешанный мягкими игрушками дяденька, предлагал освободить его от тяжести, просил раскупить игрушки, чтобы мог он, наконец, идти домой. Просили хитрые дети родителей: помочь дяденьке. Обещали хитрые родители помочь дяденьке: на обратном пути.

Не заметили дети, как шаловливое солнце, за день напрыгавшись через состав, налазившись в вагонные окна, наотражавшись вволю в глянце металлических деталей, - обессиленное, свалилось в горизонт, лежа в нем теперь: как в море, выставившись из него: наполовину. Зарделось небо, вместе с ним зарделись вагонные убранства, зарделись застеленные мамой простынями постели, зарделись лица пассажиров, наблюдающих утопающее в горизонте солнце. Лениво раззевавшись, приступили пассажиры: к ужину; принялись таскать по проходу остропахнущие пластиковые коробочки быстрозаваривающейся лапши, хрустко шуршать полиэтиленом, устраивать перестуки таскаемых подстаканников с наполненными чаем стаканами.

Принялись и Настя с Ксюшей кушать: вынутые из фольги жареные куриные ножки, облупленные мамой вареные яйца, выкусывать самые вкусности помидоров, оставляя на предварительно разложенной газетке помидорные кожицы. Не было у них никаких сил: оставлять на майках художества. Не было у них никаких сил: отирать жирные руки. Пили дети ароматнейший чай из стаканов в подстаканниках: долго прежде дуя на кипяток, пытаясь взбурлить исходящий парами чай, вновь дули; потом пили из ложечек, обжигаясь о края их; пили, прихлебывая со стаканных краев, обжигаясь также; пробовали отставить стаканы в сторону, выжидая момента. Так, умудрившись выпить лишь по половинке стакана, устали: предложено было им полежать. Легли дети на верхние полки: смотреть в окна. Бойко бежали лесополосы против похода поезда; страшно прогрохатывали встречные товарняки; прошмыгивали мимо железнодорожные полустанки, на которых забыли остановиться; гостеприимно раскрывали объятья незнакомые полюшки, по которым хотелось поноситься вволю; летели мимо необозримые, неохватные пространства, раскидистые дали, озаренные закатом горизонты. Влетал поезд: в сгущающиеся сумерки, в надвигающуюся, сытую дрему, которой не мешали теперь ни перестуки, ни промельки встречных поезду огней, ни развеселая игра проводов, незаметно скрываемая мраком. Приходило время домашних грез. Распаковывали родители: сумки, доставая детские сны, предварительно взятые в дорогу. Делая вид, что поправляют подушки, подкладывали сны детям: под эти самые подушки. Тогда снилась детям: квартира; избегали дети квартиру: вдоль и поперек; снилась кошка, демонстрирующая белоснежную манишку; снилась бабушка Алла, остановившая поезд за поручень; обнимали дети: бабушку Аллу; снилась карета; снилась мама, перекладывающая хнычущую Ксюшу на нижнюю полку; снилась Настя, ворчащая на хнычущую Ксюшу.





ТЕПЕРЬ ТОЧНО: МОСКВА



Утро началось с переклички: бегали невидимые проводники по вагону, перекликаясь друг с другом: Москва! Москва! Выглянула Настя в окно: не было никакой Москвы, не было Кремля, не было башенных звезд. Выглянула и Ксюша в окно: ровным строем шли за окном лиственные леса. Посмеялись дети над проводниками: хитрые обманщики.

Но: засуетились родители, затормошили детей: Москва! Москва! Замелькали за окном: асфальты; на асфальтах станциями стояло: Подмосковье! Поспешили дети: умываться; но была к умывальнику: очередь; в очереди стояли: пассажиры. Было весело стоять в очереди детям: Настя пихала локтем Ксюшу в бок; Ксюша хныкала. Очень было весело. Веселее было в вагонном туалете умываться: устроили дети – брызги, вымокли до нитки, сотворили на полу лужи.

-М-да, - сказал папа, не считая, видимо, веселье весельем, - целый вселенский потоп.

Наблюдали дети дырку в полу, в которую весь вышел: вселенский потоп. Снова было весело.

Все было наспех: кушали дети наспех йогурты, измазавшись в нем до ушей; кушали дети бутерброды: обкусанных, недоеденных обронили их на пол; устроили дети на майках новые художества, добавив к прежним, вчерашним пятнам: йогуртовые размазни.

-Что же это вы, - спрашивали детей родители, - как поросята-то грязные?

Объяснили дети:

-Очень сильно трясется поезд. Как тут не измазаться?

Вытирала мама детям моськи: полотенцем. Стали дети походить: на людей. Скинули дети майки с художествами, скинули дорожные шорты. Достала мама из чемодана наряды: одинаковые летние костюмы, с легкими брюками, с легкими футболками. Сделали детям: прически. Стали дети нарядными: гордыми, чистыми, причесанными. Теперь детей можно было пускать: в Москву.





В МОСКВЕ



Только вышли из вагона, только спрыгнули на перрон, выстроил всех папа в шеренгу и объявил:

-Сейчас мы, не задерживаясь, прямо с вокзала рванем на самолет!

Очень хотелось детям на самолет: рвануть. Взял папа сумку и чемодан, взяла мама детей за руки: прошли они все быстрым шагом по перрону; лишь сошли с перрона и вошли в здание, увидел папа кассу, поспешил купить билеты.

Гадала Ксюша:

-А зачем нам новые билеты?

Объяснила Настя Ксюше:

-Это билеты на метро. Метро привезет нас к самолету.

Но выдали папе вместо билетов: зеленые жетончики. Хотела Ксюша поиграть жетончиками, но встали сердитой стеной на пути: турникеты. Всунул папа жетончики в красноглазые турникеты: загорались от жетончиков глаза турникетов зеленым цветом, немедленно добрели турникеты, разрешали пройти в метро.

Подали к самому метро: самобеглые трапы; повалили люди валом: к трапам, спеша - на самолет. Вместе со всеми спешила Ксюша, держась за папин чемодан, свободным локтем орудуя, расчищая себе путь: к трапу. Наконец, встали все: на трап; покатился трап: вниз, под землю – к самолету. Двигались трапы по длинным пещерам: вертела Ксюша головой, оглядывая круглые потолки пещеры, оглядывая светлоглавые шары, понаставленные повсюду, от которых было в пещерах – светлым светло, оглядывая резиновые перильца, бегущие с трапом – наперегонки. Держала Настя Ксюшу рукой за плечо: чтобы не свалилась Ксюша с самобеглого трапа.

Вдруг показались внизу, у подножий трапов: площадки. Спрыгивали люди с трапов на площадки, торопились: на самолеты. Слышны были самолетные гуденья и грохотанья: лишь только донес трап всех до низу, лишь спрыгнули все на площадку: показались самолеты, стоящие справа и слева, готовящиеся разлететься в разные стороны; грузились в самолеты – пассажиры; битком были набиты самолеты – пассажирами; вдруг прошипев, выпустив пары, закрывались самолетные двери, начинали самолеты: ныть; заныв совсем отчаянно: начинали двигаться; очень бойко набирали самолеты ходу, а, разогнавшись – ныряли в подземные пещеры.

Встали на площадке: дожидаться нового самолета. Вдруг подул из пещер ветрище; загрохотали пещеры страшными грохотами; отозвались соседние пещеры гулкими эхами; вылетел из пещеры самолет, приземлился на рельсы, притормаживая возле площадки. Был самолет забит до отказа: пассажирами, лишь открылись автоматические двери: повываливались пассажиры на площадку, побежали многоного: на трапы.

Сказал папа:

-Входим в вагон дружно.

Взялись Настя и Ксюша за руки и вошли в вагон: дружно. Внес папа: чемодан и сумку. Впихнули торопящиеся войти пассажиры в самолет: маму. Очень не нравилось Ксюше в самолете: было тесно и душно, нависали над ней держащиеся за поручни пассажиры; боялась Ксюша, как бы: не упали они. Тут зашипел самолет, закрыв двери, дрогнул всеми своими вагонами, ноя, начал набирать ход. Очень ждала Ксюша: полета. Дрогнули пассажиры дружно, крепче уцепившись за поручни; крепче уцепились за маму: Настя и Ксюша. Набрал самолет: нужного хода, и влетел стремглав: в пещеру. Наблюдала Ксюша его полет: была за окнами его кромешная чернота; иногда чернота просветлялась, и в ней высветлялись прилипшие к стенам толстотелые шланги, извивались они страшно; иногда безбожно болтались за окнами трубы. Вылетал самолет: в свет, к следующей станции. Жмурилась Ксюша от станционного света. Очень красивыми были станции. Разглядывала Ксюша станции через окошки. Было много рисунков на стенах станций, были золотые лепнины на потолках их, были пухлые барельефы на их стенах; были разные другие изображенья; был мрамор – насколько хватало глаза; все вокруг было каменно, мраморно, барельефно. Очень нравились Ксюше: станции.

Насмотревшись станций, принялась Ксюша искать у самолета крылья. Но летал самолет: без крыльев; стрелою пронзал темноту пещер, крыльев не имея вовсе. Очень была удивлена Ксюша, зная по книжным картинкам: у самолетов есть крылья. Но не торчало у самолета из боков ничего, были ровными самолетные бока. Решила Ксюша, что самолеты есть: бескрылые. Крепко задумалась об этом Ксюша: не заметила даже, как вывели ее из самолета. Шла она по белокаменным пещерам за руку с мамой, думала о бескрылых самолетах. Ехала на новых самобеглых трапах – думала о них же. Ожидала нового самолета на площадке: во все глаза высматривала у него, подлетевшего к ней, распахнувшего ей двери, - крылья: но и у нового самолета не было в боках крыльев. Вновь летела Ксюша в бескрылом самолете по пещерам и думала: о его бескрылии.

-Следующая наша станция, - сказал папа, - Домодедовская.

Выйдя из самолета, возносясь на трапе ввысь, уже не интересуясь ничем вокруг, трепетно ждала Ксюша: Израиля. Поднимал ее трап: к Израилю, выше и выше нес ее, нес маму, папу, нес Настю, шары же светильников неслись вниз, прочь от Израиля, назад – в Москву; и светильники были точно такие же, как на трапах в Москве, понатыканы также там и сям: наверное, все они сбежали из Израиля. Была немного разочарована Ксюша, когда трап вынес всех вверх: и показались ей деревянные, массивные двери: точь-в-точь, как в Московском метро. Сквозь них вышли все: в Израиль. Был Израиль: ничем не отличен, совсем неотличим от Москвы, было исписаны таблички: Москвою.

Задала Ксюша тысячу вопросов:

-Почему же был самолет без крыльев? Почему летали мы в пещерах? Почему летал самолет между станциями? Почему извиваются за окнами шланги? Почему летают люди в самолетах стоя? Почему Израиль не отличен и неотличим?

Смеялись все над Ксюшей, объясняли ей, смеясь, наперебой:

-Спускались мы под землю на эскалаторе!

-Под землею есть метро!

-Ходят под землею поезда, а не самолеты!

-Ходят поезда от станции к станции!

-Много народу живет в Москве, не хватает всем сидений, вот и ездят в метро люди стоя!

-Вышли мы из метро в Москве, а не в Израиле!

-До Израиля еще: охохонюшки – сколько!

-Самолетом лететь четыре часа!

-Или даже – целых пять!

Вот уж было Ксюше удивление!





В АЭРОПОРТУ



Была поперек горла детям: аэропортовая маета; избродили они аэропорт вдоль и поперек; подумали немного: избродили по диагоналям. Избродили по периметру. Накатались вволю на аэропортовом эскалаторе. Насмотрелись на кушающих в ресторане дяденек. Насмотрелись магазинных диковин. Наотражались во всех имеющихся зеркалах.

Задавали, наконец, дети резонные вопросы:

-Когда мы полетим на самолете?

Отвечали им родители:

-После регистрации.

Стали ждать дети: регистрацию.

Была на регистрацию: очередь.

Боялись дети отходить далеко, чтобы не пропустить: регистрацию.

Была все время регистрации страшная взрослая суета: толклись взрослые вокруг стоящих на полу кучками сумок и чемоданов. Задрав головы, смотрели в экраны телевизоров, подвешенных к потолку; доставали билеты из карманов рубах и блузок, проверяя – на месте ли; проверив, рассовывали билеты по карманам; волоком перетаскивали чемоданы и сумки с места на место, иногда, словно рассердившись на них, пихали их ногами по скользкому полу.

Наконец, отстояли родители и дети в очереди, дождавшись: регистрации.

Грозно попросила папу на регистрации тетенька-регистраторша: предъявить документы.

Предъявил папа: документы. Не понравились тетеньке почему-то: документы.

Попросила тетенька папу грозно: предъявить билеты.

Были предъявлены ей: билеты. Но и билеты не понравились тетеньке.

Была от всего этого очень сердитой тетенька: исчеркала ручкой билеты, стукнула документы печатью, сердито потребовала у папы отдать ей сумку и чемодан, чтобы могла она налепить на них наклеек.

По самобеглой дорожке укатили чемодан и сумка: в самолет.

Грозно предложила тетенька: пройти таможенный досмотр.

Взяла мама детей за руки и повела вслед за папой: на таможенный досмотр.

Был таможенный досмотр забавен, все пищало в нем противно: завелись в таможенном досмотре - мышки. В рации, висящей на поясе таможенника: пищала мышка, громко пищала, от голода.

Говорил ей в рацию таможенник:

-Слушаю, терминал!

В электронной палочке, которой всем грозил таможенник: сидела другая мышка.  Водил таможенник над папой электронной палочкой: испуганно пищала в ней мышка, испугавшись папы, испугавшись папиных часов, испугавшись папиного кошелька.

Говорил таможенник папе, заботясь о мышке:

-Снимите часы, положите на столик. Достаньте кошелек из кармана.

Очень переживали дети: как будет папа без часов и без кошелька?

Был таможенник хитрым, незаметно от мышки отдал папе часы и кошелек.

Кроме папы не боялась больше мышка никого: ни маму, ни Настю, ни Ксюшу. Сиднем сидела в своей электронной палочке, молчуном молчала.

Предложил таможенник заботливо: ожидать самолет в зале ожидания.

Суетились за окнами зала ожидания: самолеты; разбредались они: по дорожкам. Стояли в сторонке некоторые их них, заброшенные и одинокие; другие смешно и неуклюже по дорожкам катались, будто разминаясь перед полетом, топыря крылья. Были развеселыми их хвосты: все в цветастых блямбах, в значках и в иностранных буквах. Были их бока упитаны и выпуклы, отчего казались самолеты: съедобными.

Подумала Настя так: пассажиры ждут самолетов, самолеты ждут пассажиров, проходят в ожидании жизни, людские и самолетные. Было очень жалко Насте проходящих жизней: людских и самолетных. Видела она, как, не выдержав этого томительного ожиданья, некоторые самолеты разбегались на дорожках, упруго и резко набирали ходу, обиженно задирая кверху свои носы. Носами этими они впрыгивали в небо, оставляя за собой чуть видные, дымные следы, прижимали к съедобным брюхам свои лапы: улетая прочь. Иногда черные точки спускались с мрачнеющих небес, обращаясь в другие самолеты: и тогда легкий грохот и свист возникал вокруг.

Наконец: началась посадка. Началась с того, с чего обычно начинается все у пассажиров: с суеты. В суете: прохаживались пассажиры взад и вперед, создавали кривые бестолковые очереди, в очереди вставали, из очередей выходили временно, чтобы чуть позже встать в нее обратно. Ждали пассажиры в очереди: своей очереди войти в самолет через коридор, длинный, как рукав, нервно грохочущий всякий раз, когда на него вступит нога пассажира. Не любил, видно, рукав: пассажиров. Дождавшись своей очереди, поторопились Настя и Ксюша побыстрее проскочить рукав: не хотелось им сердить его. Изгрохотался рукав: на папу и маму. Бранчливо обгрохотал идущих следом пассажиров.

Была в самолете: уютная теснота. Было в самолете напихано: кнопок, ремешков, ручечек. Была в самолете очередь, наспех разбирали пассажиры: кресла. Были в самолете иллюминаторы, как квадратненькие очечки. Очень удобно было через очечки смотреть наружу: прилипли дети носами к иллюминаторам. Не было больше детям интереса, кроме иллюминаторов. Развернулись детям за иллюминаторами: интересы. Развернулись детям за ними: волненья. Во все глаза смотрели дети, как, дрожа от нетерпения, в подражание людям, вставали самолеты: в очередь, кавалькадой выстраиваясь на взлетной полосе. Не было у них никакого терпенья, так хотелось самолетам: взмывать в воздух. Было оправдано такое волненье, потому что угрюмело небо, настырно катилось солнце к закату, потому и чаяли самолеты взлететь: засветло.

Но сгущались сумерки за иллюминаторами; как кошки в подкрадывающихся полумраках поодинаковели самолеты: чуть поблекли они, чуть потускнели блямбы на их хвостах. Многоглазо и жадно горели иллюминаторы в самолетных боках. Неожиданно ярко зааранжевел горизонт: приготовилось небо принять самолеты, нетерпеливо выстроившиеся гуськом. Был торжественным момент взлета: округлились черты горизонта, вступили в противоборство со светлым еще небом. В природе наметились противостояния: намечающейся, уже местами заметной, земной черноты и еще сочной, остывающей яркости замершего над нею купола. Настал момент бесконечного напряжения: самолетных крыльев, привычно встречающих движение ринувшегося навстречу воздуха; колес, трепещущих от часто встречающихся выбоин взлетной полосы. Мир вокруг ревел, отчего завелась в ушах пассажиров: вата. Все вне самолета снялось с привычных мест, помогая разбегу, показывая самолету пример: мир, тяжело дыша, бежал в противоположную сторону. Было жалко его, отстающего, не имеющего сил, крыльев, мускулов, могущих догнать крылатую и хвостатую капсулу, сотрясающую вселенную. Задохнувшийся, не поспевший, он отстал, отлип от крыльев, окончил гонку, принявшись съеживаться, неизбежно круглясь, дрожа, покрываясь дымкой, колеблясь, трусливо отступал прочь. Больше ничего не было видно за иллюминаторами: хоть прогляди все глаза. Пусто было: мрачнеющая, ноющая, как от постоянной боли, пустота. Была эта пустота абсолютной, потому что не было в ней: ничегошеньки.





ТЕЛЬ-АВИВ



Удивительно земные показывают в самолетах сны: от них трудно оторваться. Оторваться от них: невозможно. Допускают в такие сны всякой земной всячины. Нет забавнее снов, когда в них: просыпаешься; оставаясь завернутой в одеяло, бродишь, узнавая все вокруг: привычное, пахнущее июлем, пахнущее дачным крапивным супом, приготовленным бабушкой Аллой. Все привычное разлито по тарелкам. Жадно набрасываешься: с голодухи. Ветками привычно стучит в окна: природа. Природы вдоволь за окнами, с пылью и с тополиным пухом врывается она в комнаты, в легкие. Выходишь к ней, падаешь навзничь в ее заросли, ложишься в ее травы спиной: на поросшие мхами бобрики кочек. Она всюду: щекочет тебя травинками, принимая в себя. Как всегда много ее: слоем на щеках твоих, мелкой пыльцою в волосах. Приятно присниться сидящей в самом ее центре, в центре ее василькового поля, обуянного розой ветров, в коловращении сорванных с места одуванчиковых пушинок.

Почувствовав на зубах пыльцу, надышавшись одуванчикового облака, Настя чихнула, а, чихнув: проснулась прикованной к самолетному креслу. Никак ей этого не ожидалось. С минуту разглядывала она стены и потолок. Возле ее виска, за толщей иллюминатора: висела черная бездна, разрываемая ревом моторов. Пассажиры в самолете были возбуждены, загадочно вглядывались в черноту, прилипнув носами: к иллюминаторам. Мама, сидящая рядом, тоже тянулась прилипнуть носом: к иллюминатору. Но не было ничего за бортом самолета, кроме черноты: за иллюминаторами.

-Что случилось? – спросила Настя.

-Тель-Авив! - радостно зашептала мама, - смотри скорее, Настя: Израиль!

Ничего не видела Настя, кроме черноты. Взволнованно вглядывалась она: в беспросветность. Что-то было там, в беспросветности, какие-то трепещущие, чуть заметные промельки, какие-то новые густоты и клочки израильской ночи, что чернее самых привычных, темных ночей. Увидела Настя: дымку. Дымка: заволокла пространство за иллюминатором. Билась дымка, что есть мочи: билась о борта самолета, беспощадно врезавшегося в нее. Но лишь только издымилась она, выдохлась: прорвалась беспросветная чернота ярчайшей точкой, дрожащей, не находящей покоя, несущейся навстречу падающему в нее самолету. Прямо на глазах пухла она, расцветая, дрожа, трепеща, становясь похожей на угли, тлеющие в темноте, в которых жизнь просыпается с легким движением теплого воздуха. Вот уже это стал: яркоцветный островок; принялся рассыпаться он: на цветастые многоточия, на узоры, выполненные точками. Вспухали, жирнели яркие точки, то слипаясь друг с другом, то разлипаясь, меж них вструивались желто-красные перпендикуляры линий. Еще немного, и уже многоглазо и пестро задрожал под крылом: Тель-Авив. Разлился Тель-Авив в подкрыльной черноте: шальным многоцветием. Раздрожался, будто страшась крылатого приближенья самолета, растрясся, мешая самолету: садиться. Были Тель-Авиву: треволнения, когда пошел самолет на посадку, накреняясь; были гуденья и движенья. Была самолету: болтанка. Сквозь заиллюминаторную черноту не были видны Насте: ангелы, летающие по небу. Хотя, может быть, ангелы не летают ночью.



Продолжение следует